Мемуары от Тильзита до горы Бисмарка.

Мемуары, воспоминания, фото ВОВ.

Модератор: Джим Хокинс

Shrek
подполковник
подполковник
Сообщения: 1041
Зарегистрирован: 08 янв 2012, 23:03
Reputation: 9
Автомобиль: ОпелЪ
Прибор:: XP
Откуда: Tarau
Контактная информация:

Мемуары от Тильзита до горы Бисмарка.

Сообщение Shrek » 06 апр 2012, 23:28

Новый, 1945 год наша армия встречала на прежних оборонительных рубежах. Войска правого фланга, охватив полукольцом мемельский плацдарм противника, частью сил несли охрану морского побережья севернее и южнее Мемеля. Войска центра и левого фланга стояли на границе Восточной Пруссии, по реке Неман — от его устья близ залива Куришес-Хафф и далее на восток, вверх по течению реки до города Рагнит. Армейская полоса обороны превышала 230 км.

Нам противостояли две крупные группировки немецко-фашистских войск: одна в Мемеле, другая — за рекой Неман, в районе города Тильзит. И хотя фланги этих группировок были разобщены, обе они выполняли единую оперативную задачу: прикрывали с севера Земландский полуостров, в глубине которого располагался Кенигсберг — главный город Восточной Пруссии и главная крепость этого насыщенного укрепленными полосами района.

Связь с Восточной Пруссией вообще, с тильзитской группировкой в частности, мемельский гарнизон поддерживал двумя путями: морем и по песчаной косе Курише-Нерунг. Эта коса была укреплена противником, охранялась батареями береговой артиллерии и военными кораблями и широко использовалась для маневра войсками, для их переброски с Земланда на мемельский плацдарм и обратно.

К началу января обе фашистские группировки были полностью вскрыты нашей разведкой. Мемельский плацдарм оборонял 40-й немецкий танковый корпус в составе 58-й и 95-й пехотных дивизий, двух охранных полков и пяти отдельных батальонов. На тильзитском направлении оборонялся 9-й армейский корпус: 551, 548 и 561-я пехотные дивизии, три охранных полка, авиадесантный полк, 309-я бригада штурмовых орудий и несколько отдельных батальонов, не считая фольксштурмовцев.

Таким образом, перед 43-й армией противник имел примерно восемь дивизий пехоты. Однако качество этих соединений, их боевой состав и боеспособность были неравноценными. [307]

В тильзитской группировке числилась 551-я дивизия, с которой мы познакомились в предыдущей операции. Эта та самая "народно-гренадерская имени Геринга" дивизия, солдаты которой в панике бежали с поля боя. В течение одного дня она была разгромлена, а теперь, заново сформированная, опять появилась на переднем крае.

К типу "народно-гренадерских" формирований принадлежали также 548-я и 561-я дивизии, каждая из которых насчитывала по 7 — 7,5 тысячи человек, то есть примерно вдвое больше, чем наша стрелковая дивизия. Фольксгренадеры не имели боевого опыта; они были вооружены самозарядными винтовками и автоматами. Боеспособность этих дивизий оставалась низкой.

В противоположность войскам, оборонявшимся на тильзитском направлении, немецко-фашистские дивизии под Мемелем были кадровыми. В период затишья они получили пополнение людьми и техникой и представляли собой вместе с приданными частями серьезную боевую силу — 28 пехотных батальонов.

Закономерен вопрос: почему фашистское командование придавало такое значение мемельскому плацдарму? Почему для его защиты оно выделило лучшие дивизии? Ответ на этот вопрос следовало искать в далеко идущих планах врага. Гитлеровцы рассчитывали на активизацию как мемельской своей группировки, так и другой, более крупной — 16-й и 18-й армий, которые уже более двух месяцев были прочно заблокированы советскими войсками северо-западнее Риги, на Курземском полуострове.

Воссоединить курземскую группировку с мемельской, восстановить их фланговую связь с Восточной Пруссией и тем самым создать вновь сплошной фронт в Прибалтике — этот замысел не давал покоя фашистскому генералитету. Замысел, прямо скажем, авантюрного пошиба. Фактически же армии вермахта не были уже способны к наступательным действиям крупного масштаба. И дело не только в громадных потерях, понесенных пехотой, артиллерией, танками и авиацией противника. Дело еще и в заметном падении боевого мастерства во всех звеньях вермахта, начиная с крупных штабов и кончая мелкими подразделениями. Штабы как бы застыли и закоснели в тех понятиях, которыми руководствовались, планируя операции еще в 1941 — 1942 годах. Между тем солдаты, получавшие эти приказы, были уже солдатами сорок пятого года. Груз постоянных и жестоких поражений неумолимо давил на их психику. И хотя противник по-прежнему оставался достаточно сильным, боязнь окружения и связанная с ней паника заметно влияли на действия фашистских войск. [308]

Эта боязнь явственно прослеживалась и в боях местного значения. Так, в декабре фашисты провели под Мемелем более 30 разведывательных поисков, но все они кончились безрезультатно. Слабая их подготовка, слабое руководство самим ходом разведки — все это в какой-то мере характеризовало состояние вражеских войск.

Любопытно будет, думаю, взглянуть на один такой разведпоиск глазами его участника — рядового немецкого солдата. Вот что он показал на допросе:

"В разведпартии было 20 человек. За пленного русского нам обещали двухнедельный отпуск. Разведка прошла неудачно: пленного не взяли, потеряли троих убитыми, в том числе командира взвода, обер-фельдфебеля... 9 декабря снова была организована разведка. Численность разведпартии — 30 человек, главным образом молодые солдаты. Руководил лейтенант, командир роты. Подготовительные занятия не проводились. Только в день поиска лейтенант вывел нас в траншею, показал направление действий и объект для группы захвата. Мы выдвинулись за проволочные заграждения, залегли в канаве, ожидая огневого налета артиллерии по русской траншее. Артиллерия ударила, это был сигнал для броска, но никто из группы захвата не поднялся. Все лежали, пока лейтенант угрозами не заставил идти вперед. Тут нас накрыла русская артиллерия, я был ранен и сдался в плен. Куда делись остальные, не видел..."{107}

Между тем поиски наших разведчиков отличались хорошей результативностью. Только в декабре было взято в плен 18 солдат и унтер-офицеров противника из всех его соединений, стоявших перед 43-й армией. Это помогло нам полностью вскрыть вражескую группировку и под Мемелем, и на тильзитском направлении.

С 20 декабря реку Неман наконец-то сковал лед. Это облегчило работу разведчиков. Теперь они почти еженощно, одетые в белые маскхалаты, пробирались по льду на тот берег, побывали и на окраинах Тильзита и Рагнита.

Города эти были превращены в мощные опорные пункты, улицы, выходящие к реке, перегорожены трехметровыми железобетонными стенами с амбразурами. Каждый дом представлял собой огневую точку, проемы окон в нижних этажах и полуподвалах были обложены кирпичной кладкой, камнем и бетоном. Противотанковые надолбы и проволочные заграждения ряд за рядом шли от крайних домов к реке, спускаясь глубоко под воду.

Вдоль всей реки, по южному ее берегу, на протяжении более [309] 100 км, тянулась насыпная дамба — высокая и широкая. Построенная, видимо, с целью предотвратить весенние разливы Немана, эта дамба теперь использовалась противником для усиления обороны. В нее были врыты бетонированные огневые точки, по ней проходила вторая линия траншей (первая — по берегу реки). А дальше, в глубь Земландского полуострова, тянулась низменная равнина, густо пересеченная реками, каналами и различными ирригационными сооружениями.

Готовясь к наступлению, мы, как всегда, тщательно изучили местность предстоящих боевых действий. Документы, которыми располагал штаб, говорили о том, что в Восточной Пруссии зимняя (по нашим представлениям) погода наступает поздно. Сильные морозы редки, зато часты оттепели. Лед на Немане и других реках лишь к концу зимы местами утолщается до 70 см, а в январе зачастую не превышает и 10 см. Следовательно, перебрасывать по такому льду артиллерию вслед за пехотой опасно.

Но это были данные многолетней давности. Начальник инженерных войск армии генерал-майор Колмаков организовал инженерную разведку реки. Результаты ее обнадеживали. Например, саперы 182-й дивизии во главе с лейтенантом Кругловым, промерив толщину льда на Немане, доложили, что он повсеместно выдержит не только полковую артиллерию, но и более тяжелую дивизионную. Саперы хорошо потрудились — три ночи подряд они выходили на лед, сверля его и далеко за серединой реки, в каких-нибудь 100 — 150 шагах от вражеского переднего края Опасный и тяжкий их труд окупился сторицей. Теперь мы были уверены: при наступлении, при броске пехоты через лед, артиллеристы смогут сопровождать ее не только огнем, но и колесами.

Вообще тесное взаимодействие артиллерии с пехотой в уличных боях, боевая работа артиллеристов на прямой наводке — эти вопросы были в центре внимания и командования армии, и штаба нашей артиллерии. Мы исходили из специфики предстоящей борьбы в Восточной Пруссии, где, согласно имевшимся разведывательным данным, каждый городок и поселок, каждый фольварк и господский, двор с их старинными каменными постройками были приспособлены фашистами к длительной и упорной обороне.

Опыт предшествовавших боев, особенно боев уличных, внутри крупных населенных пунктов, показал, что действия орудий на прямой наводке более эффективны, если они расположены не одиночно, а спаренно: расчет одного орудия открывает огонь, расчет другого, располагаясь несколько позади, ведет [310] наблюдение в готовности подавить неожиданно проявившую активность огневую точку. Само передвижение орудий в боевых порядках пехоты совершалось по очереди, перекатами, чем обеспечивалась непрерывность огневого воздействия на противника. Этот метод, возникший но инициативе отдельных командиров взводов и батальонов, был тотчас подмечен штабом артиллерии армии. Генерал Щеглов предложил ввести его в систему, распространить опыт во всех частях. Это и было сделано в ходе подготовки к Восточно-Прусской операции.

13 января, с утра, в полосе левого нашего соседа -39-й армии 3-го Белорусского фронта — загремели артиллерийские залпы Восточно-Прусская операция началась. Мы уже знали, что в этой операции 43-й армии предстоит действовать на вспомогательном направлении, а главная роль отведена войскам 3-го и 2-го Белорусских фронтов, охвативших восточно-прусскую группировку противника с востока и юго-востока.

Приказа создать ударную группировку мы не получили Мало того, уже после начала операции из состава 43-й армии были выведены три стрелковых корпуса из пяти. 16 января мы передали в 4-ю ударную армию 92-й и 19-й корпуса, оборонявшиеся под Мемелем, а в ночь на 18 января — 54-й корпус в 39-ю армию.

Оставшиеся у нас два корпуса — 90-й генерала Э. Ж. Седулина и 103-й генерала И. И. Миссана — занимали 130-километровый фронт обороны — от устья Немана до Тильзита. Вечером 19 января с переднего края стали поступать доклады: противник явно готовится к отходу, колонны автомашин и конные обозы направляются от Немана к юго-западу, в Тильзите гремят взрывы — фашисты подрывают промышленные предприятия и другие важные объекты.

Позвонил генерал Седулин:

— Разведка вернулась из-за Немана. Фашисты отводят свои тыловые части. Дороги забиты беженцами. Что предпринимать?

— Ждать приказа!

Доклад генерала Миссана был более темпераментным:

— Ксенофонтов{108} сломил фашиста. Вижу бой под Тильзитом. Еще пара-другая часов, и мы окажемся во втором эшелоне. Ни с чем останемся, Афанасий Павлантьевич! Уйдет фашист!

Меня и самого беспокоило вынужденное бездействие. 39-я армия успешно наступала, подсекая тильзитскую группировку противника с юго-востока. Потому и заметались фашисты, стоявшие перед нами. Они явно боялись попасть в окружение. Уходили. А оторвутся — потом догоняй их! Укрепятся на новом [311] оборонительном рубеже и нам придется заново прорывать оборону.

Поздно вечером Военный совет получил радиограмму: нас передавали в состав войск 3-го Белорусского фронта генерала армии И. Д. Черняховского. Вскоре был получен и боевой приказ — уже с утра армия переходила в наступление.

Ночь прошла в напряженкой работе. 54-й корпус теперь возвращался в состав нашей армии, надо было организовать его взаимодействие с 103-м корпусом генерала Миссана для совместного удара на Тильзит. Благодаря энергии и четкости в работе начальника штаба генерала Ф. Ф. Масленникова и начальника оперативного отдела полковника В. В. Турантаева оба корпуса своевременно получили боевые задачи, установили связь и взаимодействие.

Очень сложно было организовать огневое обеспечение предстоящего удара. Е. В. Щеглов, прикинув время, необходимое для перегруппировки артиллерии, доложил, что в артподготовке сможет участвовать только легкая артиллерия стрелковых дивизий. Тяжелая артиллерия подойти не успеет.

Дело в том, что у нас вообще имелось мало тяжелой артиллерии — две пушечные артбригады и один гвардейский минометный полк, причем одна из бригад и гвардейский минометный полк были нам временно приданы из состава артиллерии 1-го Прибалтийского фронта. Естественно, что теперь, когда 43-я армия перешла в состав войск 3-го Белорусского фронта, эти артиллерийские части уходили от нас. Оставалась только одна 37-я пушечная артбригада, но и она находилась далеко от Тильзита — под Мемелем. Как бы ни торопились артиллеристы, прибыть в новый район к утру они не успеют. Да если бы даже и успели, времени на разведку целей у них не останется. Значит, и огонь тяжелых орудий не принесет должного эффекта.

Связываюсь по телефону с командующим артиллерией 1-го Прибалтийского фронта. Генерал Хлебников, как обычно, начинает с шутки:

— Ну что, сбежал от нас к Черняховскому?

— Приказ начальника — закон для подчиненных, Николай Михайлович. Помогите по старой памяти.

— Это чем же?

Я изложил то, что нас волновало. Н. М. Хлебников оставил за нами приданную артиллерию.

— Владей до завтрашнего вечера, — сказал он.

Решение, которое, отбросив все формальности, принял генерал Хлебников, позволило нам получить некоторое численное превосходство над артиллерией противника. А до этого соотношение [312] сил было практически равным: у нас — 471 стол, у фашистов — 432 ствола.

Армия начинала наступление одновременно по всей своей 132-километровой полосе, поэтому создать необходимые плотности в артиллерии и пехоте мы не могли. В среднем эти плотности составляли по 0,5 стрелкового батальона и по 4 артиллерийско-минометных ствола на километр фронта{109}.

Концентрация войск, прямо скажем, очень слабая. Однако цифры эти нельзя воспринимать изолированно. Они, как и приказ командующего 3-м Белорусским фронтом о введении в бой 43-й армии, станут понятными, если учесть общую обстановку, стожившуюся перед правым крылом фронта к исходу дня 19 января.

Наши соседи — 39-я и другие армии, решительно взламывая оборону противника, отбрасывали его на запад. Гитлеровцы были вынуждены бросить все резервы, чтобы сдержать это наступление. Они пытались сдержать, но не могли. В этот момент удар 43-й армии с севера, через Неман, даже ограниченными силами, выводил ее в тылы группировки противника, оборонявшейся перед 39-й армией. Это как максимум. А как минимум, такой удар заставит вражеское командование раздробить свои усилия.

Утром 20 января после короткого, но мощного артналета стрелковые цепи 90-го и 103-го корпусов стремительным броском по льду преодолели Неман, за которым уже вел бой в районе Тильзита 54-й корпус. Бон в траншеях был незатяжным. Как мы и предполагали, фольксгренадеры и фольксштурмовцы сразу же хлынули в тыл беспорядочными толпами, их командиры потеряли управление войсками. Упорное сопротивление встретили наши части лишь в городе Тильзит. Три стрелковых полка 54-го корпуса упорно пробивались через центр города, взламывая оборону 69-й немецкой пехотной дивизии. Отлично действовали в уличных боях воины 801-го и 997-го полков подполковников А. М. Хохлова и П. Л. Рогалева. Они уже вышли на юго-западную окраину города, когда встречный удар через Неман нанесла 115-я стрелковая дивизия 103-го корпуса. Тильзит был полностью очищен от противника. А вечером мы слушали по радио приказ Верховного Главнокомандующего и залпы артиллерийского салюта.

Вскоре после полудня наше наступление переросло уже по всему фронту в преследование поспешно отходящего противника. Были созданы передовые отряды. Обгоняя вражеские колонны, [313] они захватывали узлы дорог, мосты, господствующие высоты, удерживая их до подхода главных сил.

Боевая задача войск 43-й армии, а следовательно и передовых отрядов, состояла в том, чтобы, стремительно преследуя отступающих гитлеровцев вдоль побережья залива Куришес-Хафф, не давать им закрепиться в северной части Земландского полуострова, на заранее подготовленных рубежах по реке Дайме и в районе города Гранц. Этот город, расположенный на побережье, близ основания косы Курише-Нерунг, являлся базой снабжения мемельской группировки. Захват его нашими войсками предопределил бы и падение Мемеля, так как 40-й немецкий танковый корпус, его оборонявший, лишился бы последней тыловой коммуникации.

Конечно, если бы армия располагала двумя-тремя танковыми бригадами, частями самоходкой артиллерии, мы создали бы достаточно сильную подвижную группу, что упростило бы решение поставленной задачи. Но у нас имелся только один 1491-й самоходно-артиллерийский полк, вооруженный легкими машинами с 76-мм пушками. Полк был придан 54-му корпусу, который являлся у нас наиболее сильным по своему составу и, наступая на левом фланге армии, должен был действовать с опережением, как бы подсекать тылы фашистских частей, отходивших к реке Дайме вдоль берега залива Куришес-Хафф.

Отлично проявила себя в эти дни 235-я стрелковая дивизия генерал-майора И. Л. Луцкевича и ее передовой отряд, возглавляемый командиром 801-го полка подполковником A. M. Хохло-вым. Отряд был небольшим — около 250 бойцов и офицеров, но хорошо насыщенным огневыми средствами. В него вошли 6 самоходно-артиллерийских установок, 2 пушечные батареи на конной тяге, рота автоматчиков, рота стрелков с 10 пулеметами, взвод разведчиков и взвод саперов. Часть пехотинцев передвигалась на самоходках как десант.

Преследуя противника по лесной дороге, вырвавшись далеко вперед, передовой отряд на подходе к Гросс-Фридрихсдорфу круто повернул из юг и с ходу врезался в пехотную колонну противника. Самоходки открыли огонь, десантники атаковали мечущихся фашистов. Колонна раскололась на две группы, одна из них бросилась бежать на запад, другая на восток, где и была пленена главными силами 235-й дивизии. Передовой отряд захватил 5 исправных пушек и обоз — более 40 подвод с военным имуществом.

21 января отряд подполковника Хохлова дерзкой атакой захватил Люкноен, уничтожив его гарнизон и пленив более [314] полусотни гитлеровцев. Показательно, что потери отряда были совсем малыми- двое бойцов получили легкие ранения.

22 января, уже на подходе к реке Дайме, отряд опять опередил противника и занял фольварк Фридрихсбрух. Вражеская пехотная колонна — около полка с артиллерией и обозом — направлявшаяся к переправам через Дайме, была встречена сильным огнем. Ошеломленные внезапной атакой, гитлеровцы повернули на юг, где попали под удар танковых частей нашего соседа — 39-й армии генерала Людникова.

Успешно действовали и передовые отряды 103-го и 90-го стрелковых корпусов. В результате за три дня наступления армия продвинулась более чем на 60 км и к исходу 22 января вышла передовыми частями к реке Дайме и городу Лабиау — укрепленной полосе на дальних подступах к Кенигсбергу.

Противник с западного берега реки и с предмостного укрепления на восточном вел плотный, хорошо организованный огонь. Уже первые доклады командиров соединений свидетельствовали, что враг имел здесь целую систему траншей, дотов, дзотов и других сооружений. Мы располагали сведениями об укрепленной позиции по Дайме, это подтвердил и опрос пленных, а недостатка в "языках" не было — их брали сотнями. Полковник П. Ш. Шиошвили заранее нацелил разведчиков на нужные нам объекты.

Вечером 22 января Пантелеймон Шиоевич доложил весьма интересные данные. В окрестностях города Лабиау разведчики точно засекли восемь дотов и уже передали их координаты артиллеристам.

— Как удалось это сделать? — спросил я.

— Пленные помогли, — ответил Шиошвили. — Доты построены давно, каждый пленный из Лабиау знает о них. А сейчас доты заняли какие-то неумейки — пороху, что ли, не нюхали?! Так расчистили от кустарника сектора обстрела, что с первого взгляда определишь любую долговременную огневую точку...

Особого внимания заслуживали показания двух пленных. Один из них, офицер продовольственного склада 3-й немецкой танковой армии, прибыл в Лабиау вместе с большой группой танков и самоходок — около 60 машин, как он утверждал. Второй пленный оказался из 95-й пехотной дивизии. Он сообщил, что его батальон был переброшен в Лабиау с мемельского плацдарма по косе Курише-Нерунг. Значит, вражеское командование настолько обеспокоено нашим прорывом в глубь Земландского полуострова, что пошло даже на ослабление своей группировки в Мемеле.

По всему чувствовалось, что гитлеровцы решили дать нам [315] отпор на рубеже Дайме. Река эта полноводна, от самого ее устья — от впадения в залив Куришес-Хафф — и до Лабиау прорыт фарватер для крупных судов. Его глубина 12 — 14 метров. Саперы доложили, что лед на реке тонкий — 30 — 35 см, да и взломан ледоколом, а мост взорван; свайный мост на глубокой реке строить сложно и долго, а понтонов у нас нет.

Проблема? Да! Но, как часто бывало и прежде, выручила нас солдатская смекалка. Саперы генерала Колмакова нашли выход. Во дворе местной лесопилки они обнаружили громадные штабеля длинных и толстых досок, а неподалеку сотни бочек из-под бензина. В ту же ночь бойцы 702-го саперного батальона начали усиливать лед прочным деревянным настилом, а разлом, сделанный ледоколом, перекрыли наплавным мостом на железных бочках. Из досок было сооружено также множество штурмовых мостиков для пехоты.

С утра наша артиллерия открыла огонь. Полковые и дивизионные пушки били прямой наводкой по амбразурам выявленных дотов. Дивизии 103-го корпуса форсировали Дайме, ворвались на северо-западную окраину Лабиау и в центр города. Одновременно 54-й корпус частью сил наступал на Лабиау с юга, вдоль железной дороги. Но проникнув в город, наши стрелки встретили многочисленные каменные завалы, оплетенные колючей проволокой и прикрытые минными полями. Как и на тильзитском рубеже, каждый дом здесь был заранее приспособлен к обороне. Фашистская пехота непрерывно контратаковала при поддержке танков и самоходных орудий. И на центральной магистрали и в каменных теснинах окраинных улочек и переулков кипели ожесточенные схватки. Вся наша артиллерия выдвинулась в боевые порядки пехоты, на прямую наводку. Полностью оправдал себя метод спаренных орудий. Пользуясь этим методом, личный состав 313-го и 853-го артполков майора В. А. Яковкина и подполковника Н. В. Козыренко методично подавлял огневые точки противника, помогая пехоте очищать квартал за кварталом.

560-й артполк, действовавший в центре города, отразил несколько сильных танковых контратак, в каждой из которых участвовало 5-8 фашистских танков и самоходных установок. Это была тяжелая борьба. В 4-й батарее выбыли из строя наводчики сразу двух орудий. За прицелы встали командир батареи старший лейтенант Королев и командир взвода лейтенант Судог. Метким огнем они подожгли прорвавшийся к батарее "ферди-нанд". Еще одну тяжелую самоходку уничтожил из трофейной пушки сержант Филиппов. Горящие машины загромоздили улицу, закрыли дорогу танкам, продвигавшимся за ними. Этим [316] воспользовался батальон майора Николснко из 1336-го полка 319-й дивизии. Стрелки этого батальона забросали гранатами танки и подбили еще несколько машин.

К полудню 24 января, когда кирха и другие центральные здания Лабиау в третий раз перешли в наши руки, контратаки противника стали слабеть. В 16.00 командир 103-го корпуса генерал Миссан доложил, что батальоны майоров Зенова и Николенко полностью очистили западную окраину города. Вскоре позвонил и командир 54-го корпуса генерал Ксенофонтов. Его части овладели южной частью города и уже продвинулись далее на запад, по обеим сторонам железной дороги.

Овладев Лабиау, 43-я армия продолжила наступление вдоль южного берега залива Куришес-Хафф на город Гранц. Мы приближались к рубежу, где противник должен был бросить в бой все свои силы. К этому его вынуждала обстановка, это был его последний шанс удержаться в западной части Земландского полуострова. Рубеж обороны, пересекавший полуостров с севера на юг, прикрывал важнейшую рокадную дорогу Гранц — Кенигсберг, с одной стороны, и основание косы Курише-Нерунг, связывавшей земландскую группировку фашистов с Мемелем, — с другой.

Уже 24 января из Мемеля через Гранц была переброшена в нашу полосу 95-я пехотная дивизия с задачей "остановить продвижение русских на Кенигсберг"{110}. Следом за ней появились и другие части из состава 40-го немецкого танкового корпуса. Видимо, гитлеровское командование, взвесив свои возможности, поняло, что надежно прикрыть Кенигсберг с севера, и одновременно удержать мемельский плацдарм не хватит сил.

Сопротивление фашистов на дальних подступах к Гранцу резко возросло. Между тем мы были вынуждены выделить для охраны всей огромной полосы освобожденного побережья Куришес-Хаффа 90-й стрелковый корпус. Это, естественно, ослабило наши силы на главном направлении. Тем более что армия по-прежнему не располагала ни одним танком и мало имела тяжелой артиллерии.

Темпы продвижения снизились до 4 — 10 км в сутки. Противник попытался остановить нас на рубеже канала Вест, но был сбит. Большую роль в этом эпизоде сыграли разведчики 126-й дивизии 54-го корпуса. В ночь на 27 января группа из 12 человек во главе с лейтенантом Андреевым незаметно переправилась через канал и внезапным налетом захватила мост, подготовленный фашистами к взрыву. Эта готовая переправа помогла главным силам корпуса быстро форсировать канал. [317]

Сутки спустя завязались напряженные бои за Гранц. В первый же день противник предпринял более 20 контратак крупными силами пехоты и танков. Он сосредоточил здесь сильную группировку — 286, 95 и 58-ю пехотные дивизии и несколько боевых групп, созданных из остатков разгромленных "народно-гренадерских" дивизий. Кроме того, эта группировка с каждым часом пополнялась за счет других частей 40-го танкового корпуса, которые под натиском войск 1-го Прибалтийского фронта оставили Мемель и отходили к Гранцу по песчаной косе Курише-Нерунг.

В ясную погоду с передовых наблюдательных пунктов эта коса, тянувшаяся от Гранца в море, просматривалась довольно хорошо. Нескончаемый поток войск заполнял ее. Шли пехота, артиллерия, автоколонны, обозы. Командующий нашей артиллерией генерал Щеглов, глядя на этот поток, только головой качал. Сюда бы тяжелую артиллерию! Но орудия 37-й артбригады поддерживали стрелковые части, атакующие Гранц, и для обстрела косы мы могли выделить лишь одну-две батареи. Они били по косе, черные султаны разрывов вздымались среди фашистских колонн, разбрасывая и рассеивая их. Но вскоре поток опять смыкался и продолжал двигаться к Гранцу. А с моря, прикрывая отступавших, ответно били по нашим батареям немецкие крейсера.

Бой за Гранц длился несколько суток. Лишь 4 февраля сломили мы сопротивление противника и овладели городом и основанием косы. Было захвачено около 1300 пленных, 76 орудий, 13 танков, 3 самолета, около 800 автомашин, два десятка складов с боеприпасами и военным имуществом{111}. А еще до этого, в последних числах января, крупного успеха добилась соседняя 39-я армия. Ее войска прорвались к Кенигсбергу и отрезали крепость от земландской группировки гитлеровцев. Мощные удары нанесли и другие армии 3-го и 2-го Белорусских фронтов. Войска противника в Восточной Пруссии уже не имели сплошного фронта и оказались в трех изолированных районах на Земландском полуострове, в Кенигсберге и юго-западнее Кенигсберга (район Хейдьсберга).

К середине февраля, когда 43-я армия вместе с 39-й и 11-й гвардейской армиями снова вошла в состав войск 1-го Прибалтийского фронта, на Земландском полуострове сложилась следующая обстановка. Фашистская группировка удерживала за собой лишь западную его часть глубиной от 12 до 23 км. В юго-западном углу полуострова находились порты Пиллау и [318] Фишхаузен, через которые земландская группировка фашистов получала снабжение и подкрепления людьми и техникой.

43-я армия занимала оборону от северного побережья Земланда и далее на юг до Понакена (45 км). Сосед слева — 39-я армия оборонялась от Понакена до южного побережья Земланда (8-9 км) лишь частью сил. А другая ее часть блокировала Кенигсберг, оказавшийся уже в нашем тылу, в 14 — 15 км от внешнего фронта окружения.

Два главных момента определили суть боевых действий, которые с новой силой вспыхнули на Земланде с 19 февраля. Для наших войск кратчайшее направление к основным базам земландской группировки фашистов — к Фишхаузену и Пиллау — проходило как раз на стыке флангов 43-й и 39-й армий. Но и для врага это направление являлось самым выгодным при попытке деблокировать Кенигсберг и восстановить взаимодействие с его гарнизоном. Тем более что здесь проходили две дороги: одна, железная, Фишхаузен — Кенигсберг, — через расположение 39-й армии; другая, шоссейная, Фишхаузен — Куменен — Кенигсберг, — через левый фланг 43-й армии.

Этот стык флангов двух армий избрал генерал армии И. Х. Баграмян для нанесения удара по противнику. 15 февраля мы получили его приказ: взаимодействуя с 39-й армией, прорвать оборону противника, выйти к западному побережью полуострова, чтобы таким образом рассечь надвое земландскую группировку фашистов и ликвидировать ее по частям{112}. Для усиления ударной группировки нам был передан 13-й гвардейский стрелковый корпус генерал-лейтенанта А. И. Лопатина.

Утром 18 февраля я доложил генералу армии И. Х. Баграмяну о готовности войск к наступлению, а несколько часов спустя с соседнего 3-го Белорусского фронта пришла печальная весть: его командующий И. Д. Черняховский был смертельно ранен под городом Мельзак и вскоре скончался. Командование войсками 3-го Белорусского фронта принял Маршал Советского Союза А. М. Василевский. Прибыл он в трудное время. Ликвидация разобщенных в Восточной Пруссии вражеских группировок затянулась. В Хейльсбергском укрепленном районе, юго-западнее Кенигсберга, завязалась упорная, кровопролитная борьба. А у нас, на правом крыле 1-го Прибалтийского фронта, на Земландском полуострове противник нанес удар в стык флангов 43-й и 39-й армий.

19 февраля, на рассвете, ударила фашистская артиллерия. Артподготовка была мощной и длительной, затем две пехотные [319] дивизии с 40 танками атаковали оборону 13-го гвардейского корпуса. Вражеский огонь вывел из строя часть наблюдательных и командных пунктов, нарушил проводную связь. Подразделения корпуса, лишившись артиллерийской поддержки, атакуемые танками, вынуждены были с боями отходить.

Должен признаться, что удар противника был для нас неожиданным. Однако с неожиданностью столкнулись не только мы, но и гитлеровское командование. Оно тоже не знало, что начинает наступление на изготовившиеся к удару войска левого фланга 43-й армии.

Мой НП располагался на высоте 111,4. Вообще-то говоря, это не высота, а высотка. Но здесь, на плоской Низменности Земланда, она действительно казалась горой. Местные жители ее называли "гора Бисмарка". На ее вершине была построена каменная пирамида. Забираясь по крутым ступеням на площадку пирамиды, я невольно вспомнил, как в свое время Бисмарк предупреждал соотечественников о ненужности и опасности военного конфликта с Россией.

Высота 111,4 находилась теперь в 3 — 4 км от линии фронта. С каменной пирамиды открывался вид на всю безлесную равнину. Справа ее прорезала серая лента Кенигсбергского шоссе. Там, над скоплением красно-кирпичных домов Куменена, торчал готический шпиль кирхи. А прямо на запад снежные поля дымились разрывами сотен снарядов и мин.

Фашисты нанесли главный удар не вдоль дороги, как это они обычно делали, а левее. Возможно, в этом решении сыграла роль морозная погода. Она сковала болотистую землю и сделала ее повсеместно проходимой для танков. Как бы там ни было, но сейчас основная масса вражеских танков шла прямо на район, где стояли десятки наших пушечных и гаубичных батарей. Мы ведь готовились к наступлению и потому придвинули всю легкую артиллерию близко к переднему краю.

В первые часы боя, когда направление удара противника уже обозначилось, когда пехота Лопатина начала с боями отходить, тревожный вопрос встал перед нами: как быть с этой массой артиллерии, сосредоточенной в районе, который по фронту не превышал четырех километров? Ясно, что фашистские танки вот-вот выйдут в этот район. Переместить артиллерию в тыл, на новые позиции? Но тогда она на какой-то промежуток времени совсем потеряет контакт с отходящей пехотой. Это грозит тяжелыми последствиями — глубоким прорывом противника в полосе нашей обороны.

— Даем бой? — спросил я генерала Щеглова. — Не подкачает артиллерия? [320]

— Даем бой! — твердо ответил Евгений Владимирович.

— Тогда передай своим орлам мой приказ: все батареи на прямую наводку и — огонь!

И вот по команде Щеглова, переданной на огневые позиции, одиннадцать артиллерийских полков почти одновременно ударили по наступающим фашистам прямой наводкой. Это была стена огня. В нем сгорели десятки танков и самоходных установок, огонь разметал, рассеял и уничтожил густые цепи вражеской пехоты.

Генерал Лопатин организовал контратаку, его гвардейцы ударили в штыки и погнали гитлеровцев. Ранний зимний вечер застал стрелков 13-го корпуса на тех же позициях, которые они занимали утром. А поле боя, заставленное множеством сгоревших танков с черно-белыми крестами, заваленное сотнями трупов фашистов, было у гвардейцев уже за спиной.

Первый день наступления не принес противнику ничего, кроме огромных потерь. Однако вспоминая этот напряженный 12-часовой бой, который начался для нас трудно, а закончился успешно, я хотел бы сделать одну существенную оговорку.

Тактический фон описанного выше эпизода сложился из совпадений случайных обстоятельств, поэтому нельзя делать на этом основании какой-то обобщенный вывод насчет успешного противоборства артиллерии с массированной танковой атакой. Мы сосредоточили артиллерию на очень узком и неглубоком участке, намеченном для прорыва. Противник, в свою очередь, избрал этот участок для удара крупными силами пехоты и танков. В лобовом столкновении мы одержали верх благодаря мужеству, хладнокровию и боевому мастерству наших артиллеристов.

Разумеется, этот фактор всегда был и будет одним из решающих. Но полагаться только на него, сбрасывая со счетов другие важные факторы, командир не имеет права. 19 февраля, когда вражеские танки неожиданно прорвались в район наших огневых позиций, когда вслед за танками эти позиции атаковала пехота, у нас оставался один-единственный выход — оставить всю артиллерию на месте, в прежней группировке, и огнем прямой наводки сломить наступающего противника. Эта удалось. Но если бы фашистское командование, располагая соответствующими разведданными, нанесло удар севернее — например, на Гарбзайден, Гранц, 43-я армия оказалась бы в чрезвычайно трудном положении. Правый наш фланг был слабо прикрыт артиллерией именно потому, что, готовясь к наступлению, мы сконцентрировали ее на левом фланге, на 4 — 5-километровом участке. [321]

Вечером, когда мы доложили в штаб фронта итоги боя, командующий генерал армии И. Х. Баграмян информировал нас о положении левого соседа — 39-й армии генерала Людникова. В ее полосе противник нанес два встречных удара вдоль железной дороги Фишхаузен — Кенигсберг: один — от Фишхаузена, другой от Кенигсберга, пытаясь восстановить связь между земландской и кенигсбергской группировками.

— Надо помочь Людникову, — заключил Иван Христофорович. — Передайте ему корпус Ксенофонтова и приданные вам пушечные артбригады и гвардейский минометный полк.

— А приказ о наступлении?

— Отменяется, — сказал он. — Ваша задача — жесткая оборона...

В связи с новой задачей нам пришлось спешно перегруппировывать войска. Неудача противника, крупные потери, им понесенные, еще не означали, что он отказался от замысла прорвать оборону 43-й армии. Всю ночь на юге, в полосе 39-й армии, полыхали орудийные зарницы, линия фронта заметно подалась к востоку, в сторону Кенигсберга, как бы обтекая наш левый фланг.

День 20 февраля прошел относительно спокойно, однако с наступлением темноты фашисты вновь активизировались. Ночью они предприняли серию атак в полосе 13-го гвардейского корпуса, но были повсеместно отброшены. Пленные, захваченные гвардейцами, показали, что против нас действуют 95-я и 93-я пехотные дивизии, причем последняя на днях была переброшена на Земланд морем, на судах под флагами нейтральных государств. Задача этой группировки — выйти на рубеж Викау, Лазеркайм (юго-восточнее горы Бисмарка), где соединиться с кенигсбергской группировкой{113}. Необычную для немецко-фашистских войск тактику ночных атак пленные объясняли большими потерями от нашего артогня.

Бои продолжались. Днем противник приводил в порядок и пополнял свои части людьми и техникой, непрерывно прибывавшей на транспортах в порт Пиллау, ночью пытался наступать в общем направлении на гору Бисмарка. Однако надежды гитлеровского командования уменьшить потери переменой тактики не оправдались. Огонь нашей артиллерии ночью был так же эффективен, как и в светлое время суток. Легкая артиллерия и минометы вели огонь по заранее пристрелянным рубежам, тяжелые орудия 37-й артбригады успешно подавляли батареи противника. Необходимая для стрельбы по невидимым целям артиллерийская инструментальная разведка была у нас на высоте. [322] Кстати сказать, подобными подразделениями враг не располагал. Этим и объясняется тот факт, что, несмотря на превосходство гитлеровцев в числе артиллерийских и минометных стволов (54 ствола на 1 км фронта против 46 стволов у нас){114}, они начисто проиграли нашим артиллеристам контрбатарейную борьбу.

С 25 февраля натиск противника стал ослабевать. Если ранее в его атаках участвовало одновременно до четырех пехотных полков с 20 — 30 танками, то теперь действовали лишь мелкие группы автоматчиков, каждая из которых поддерживалась 2 — 3 танками. Показательно, что за семь дней наступления фашисты продвинулись лишь на 4,5 — 5 км в очень узкой полосе — не шире 3 — 4 км.

Основная боевая нагрузка в февральских боях легла на личный состав 87-й гвардейской дивизии генерала Кирилла Яковлевича Тымчика и 263-й Сивашской дивизии полковника Корнелия Георгиевича Черепанова. Оба они твердо управляли частями и подразделениями, быстро и решительно ликвидировали отдельные прорывы танков и пехоты противника.

Однако южнее, в полосе соседней армии, фашистам удалось пробить коридор шириной 5-9 км от Фишхаузена к Кенигсбергу вдоль южного берега Земландского полуострова. В результате мы были вынуждены загнуть свой левый фланг, линия фронта образовала глубокий выступ в сторону противника. С северо-запада этот выступ оборонял 90-й корпус генерала Седулина, с запада и юга — 13-й гвардейский корпус генерала Лопатина. Наша оборона опиралась на город Куменен и гряду господствующих высот (гора Бисмарка и высота 91,2), перекрывавших главную шоссейную дорогу Фишхаузен — Кенигсберг.

Этот важный в тактическом отношении район стал теперь главной целью вражеского командования. Пробив коридор к Кенигсбергу, оно тотчас попыталось расширить его к северу, срезать опасно нависавший над ним выступ. Противник создал две группировки: на северном фасе выступа сосредоточились переброшенные из Кенигсберга 5-я танковая и 561-я пехотная дивизии, на южном фасе — 58, 93 и 95-я пехотные дивизии.

С 1 марта, после трехдневного затишья, боевые действия вспыхнули с новой силой. И северная группировка фашистов, и южная перешли в наступление, стремясь соединиться у гряды господствующих высот. Во втором часу ночи генерал А. И. Лопатин доложил, что большая группа автоматчиков, прорвавшись [323] от господского двора Прилаккен, атаковала высоту 111,4. Атака отбита, но положение тяжелое — 261-й гвардейский полк подполковника И. И. Рубцова ведет бой в прлуокружении, связь с ним прервалась.

Доклад Антона Ивановича меня встревожил — слишком хорошо я знал, что могут означать подобные скупые фразы. Приказываю:

— Готовь контратаку. Еду к тебе.

С НП генерала Лопатина был виден бой. К югу от нас, над лесом, тьма ночи то и дело озарялась короткими вспышками орудийного огня, на фоне которых проступали вдали контуры каменной вышки Бисмарка. Лопатин уже восстановил связь с полком Рубцова, при мне допросил доставленного оттуда пленного. Он был из 273-го полка 95-й пехотной дивизии. В этом полку, как показал пленный, были созданы два отряда автоматчиков, перед которыми ставилась задача внезапной ночной атакой овладеть горой Бисмарка и удержать ее до подхода главных сил.

По телефону связываюсь с Рубцовым, выясняю обстановку.

— Держимся, — докладывает он. — Фашисты в сотне метров от моего блиндажа. Опять лезут к вышке.

— Ни шагу назад! Держись, Иван Иванович, выручим...

Связь с ним опять прервалась. Уже после боя я узнал, что фашисты окружили блиндаж, Рубцов и несколько связистов отбивались гранатами. Выручил начальник разведки полка капитан Храбров, возвращавшийся в это время из штаба дивизии. Он собрал группу бойцов и возглавил контратаку. Гитлеровцы бежали от блиндажа, и командир полка восстановил управление батальонами.

О тактическом значении высоты 111,4 я уже говорил. Добавлю, что отличный обзор, открывавшийся с каменной вышки в сторону противника, был таким же и в нашу сторону. Овладев горой Бисмарка, фашисты смогли бы корректировать огонь артиллерии не только по ближним, но и по дальним тыловым коммуникациям 43-й и 39-й армий. Поэтому, как только я приехал на НП Лопатина, сразу же приказал минировать вышку.

В саперном батальоне 13-го гвардейского корпуса служил младший лейтенант А. М. Родителев — хладнокровный воин, умный и требовательный командир. Под огнем противника он со своими саперами минировал вышку, а в шесть часов утра, когда фашисты, подбадривая себя криками, полезли вверх по ее каменным ступеням, запалил бикфордов шнур. Грохот взрыва заглушил звуки боя. Стрелки Рубцова вместе с подоспевшим подкреплением атаковали высоту и выбили с нее противника. [324]

А на рассвете, когда к горе Бисмарка подошли вражеские танки, их встретил хорошо организованный артиллерийский огонь.

Бои на этом направлении продолжались еще несколько дней, но продвинуться фашистам не удалось ни на шаг. Наоборот, контратакуя, стрелки 13-го гвардейского и 90-го корпусов улучшили свои позиции. С 7 марта немецко-фашистская группа войск "Земланд" была вынуждена перейти к обороне.

В ожесточенной и многодневной схватке за господствующую над всем Земландским полуостровом гряду высот противник понес большие потери. Лучшие его дивизии были обескровлены.

Это подтверждает и документ, хранящийся в архивах 43-й армии. Он был составлен сразу же после падения Кенигсберга. Наши разведчики опросили пленных немцев из числа старших офицеров. Вопрос перед ними был поставлен так: "Оцените действия вашего командования в ходе борьбы на Земландском полуострове".

В документе, обобщающем полученные ответы, указывается, что, по мнению большинства опрошенных, их командование допустило две главные ошибки:

1. "Все ожидали, что командование земландской группы войск, взаимодействуя с гарнизоном Кенигсберга, предпримет наступление на Гранц, чем обеспечит левый фланг Кенигсбергского укрепленного района, получит свободу маневра и пути подвоза через гавани Земландского полуострова. Вместо этого наиболее боеспособные дивизии — 95, 93, 58-я пехотные и 5-я танковая — были брошены в лоб группировке русских. Но активные действия в районе горы Бисмарка ничего не дали и привели к разгрому этих дивизий".

2. "Использование 95, 93, 58-й пехотных и 5-й танковой-дивизий в качестве гарнизона Кенигсберга позволило бы оказать более стойкое сопротивление штурму русских. Но вследствие разгрома этих дивизий оборону крепости приняли на себя фольксгренадеры и батальоны фольксштурма, имевшие на протяжении всего своего существования только поражения"{115}.

Разумеется, ответы, эти надо принимать с поправкой на состояние отвечавших, на горечь от поражения не только под Кенигсбергом, но и в войне вообще. Неверно, к примеру, сваливать вину за падение крепости на фольксформирования. Не они составляли основу 130-тысячного гарнизона. Уместнее было бы назвать среди главных причин падение боеспособности немецко-фашистских войск в целом.

И все же большая доля истины содержится в этих показаниях.

Действительно, земландская группа войск в ходе февральско-мартовских боев в районе горы Бисмарка была до предела истощена. Поэтому в апреле она уже не могла удержать коридор-, пробитый от Фишхаузена до Кенигсберга.

Но не будем опережать хронологию событий. В конце февраля в советских войсках, действовавших в Восточной Пруссии, произошли крупные организационные изменения. 1-й Прибалтийский фронт был преобразован в Земландскую группу войск, вошедшую в состав 3-го Белорусского фронта. В числе армий, переданных Земландской группе, была и наша 43-я. Главные силы фронта еще продолжали бои по ликвидации хейльсбергской группировки противника, а мы уже начали подготовку к очередной операции — к штурму Кенигсберга.
В двадцатых числах марта 1945 года, когда мы получили приказ о передислокации под Кенигсберг, войска 11-й гвардейской, 50-й и 39-й армий уже готовились к штурму крепости. До начала штурма оставалось всего десять суток.

Погода в марте нас не баловала. Балтийские ветры гнали с северо-запада серые облака, моросили дожди, туманы стояли почти до полудня, болотистая земля пропиталась водой, как губка. А тут вдруг выдался ясный солнечный день. Не теряя времени, я выехал на рекогносцировку отведенной нам полосы.

Самой высокой точкой северо-западнее Кенигсберга была гора Фухсберг (отметка — 68,9 м над уровнем моря) близ одноименного поселка. Отсюда до передовой — около трех километров. Сюда же вслед за нами приехали офицеры оперативной группы штаба, связисты, саперы. На вершине горы был оборудован наблюдательный пункт, у ее подножия, в старинном помещичьем доме, разместился вспомогательный пункт управления.

Объехав передний край, который еще занимали левофланговые соединения 39-й армии, изучив карту с последними разведданными, мы получили представление об укреплениях Кенигсберга на участке прорыва. На карте были помечены ступенчатой вязью траншеи и многочисленные отсечные позиции, скопления опорных пунктов, многокилометровые линии противотанковых рвов, кружками — дзоты, четырехугольниками — доты, щетинистыми овалами — крепостные форты. А кроме того, карта была буквально испещрена синими значками, которыми обозначались пулеметы, минометы, артиллерийские батареи. Она наглядно отражала очень насыщенную огневыми средствами оборону.

Противник создал здесь три оборонительные позиции: первую — в 6 — 8 км от города, вторую — по его окраинам, третью — в центре Кенигсберга. Однако трудно было отделить первую, [327] например, позицию от второй, так как сплошные траншеи, прикрытые проволочными и минными заграждениями, шли одна за другой через каждые 200 — 300 метров. Не говорю уже о городских кварталах, где улицы были замкнуты баррикадами, а все прочные каменные здания превращены в укрепленные пункты.

Согласно директиве командующего Земландской группой войск, 43-я армия должна была прорвать внешний пояс обороны северо-западнее Кенигсберга и, взаимодействуя с левым соседом — частями 50-й армии, "к исходу третьего дня операции штурмом овладеть городом до реки Прегель"{116}.

Одновременно к этой реке предстояло выйти и соединиться с нами 11-й гвардейской армии, наступавшей на Кенигсберг с юга. Правый наш сосед — 39-я армия имела задачу прорваться к заливу Фришес-Хафф западнее города и, ликвидируя коридор, пробитый противником с Земландского полуострова к Кенигсбергу, отсечь гарнизон крепости от армейской группы "Земланд".

Особенностью этой операции для 43-й армии был, во-первых, очень узкий участок прорыва (5 км), а во-вторых, полное совпадение границ участка прорыва с границами армейской полосы в целом. Иначе говоря, вся армия представляла собой сосредоточенную на 5-километровом участке ударную группировку. Ни соседние 39-я и 50-я армии, ни наступавшая с юга 11-я гвардейская армия не имели столь плотных боевых порядков. Эта концентрация войск 43-й армии была вызвана спецификой боевой обстановки на данном участке. Наступая левым флангом и центром непосредственно на город, мы правым флангом наносили удар под основание пробитого противником коридора. Следовало ожидать, что фашисты предпримут отчаянные усилия с целью удержать этот коридор и нам вместе с левофланговыми соединениями 39-й армии придется отражать контратаки не только со стороны кенигсбергского гарнизона, но и с противоположной — со стороны армейской группы "Земланд".

Нашим армиям впервые предстояло прорывать столь мощную многополосную оборону, которая опиралась на крепостные форты. Сокрушить эти сооружения, разрушить их или, по меньшей мере, подавить могла только артиллерия самых крупных калибров — та артиллерия, которую в старину называли метким словом "осадная".

Уже после взятия Кенигсберга Иван Христофорович Баграмян в разговоре с участниками штурма заметил, что Кенигсбергская [328] операция в значительной степени была операцией артиллерийской. И действительно, насыщенность войск артиллерийскими средствами — до сверхтяжелых (особой мощности) орудий — была предельно высокой.

Попытаюсь проиллюстрировать эту мысль на конкретных примерах. В каждой дивизии первого эшелона были созданы два штурмовых отряда (усиленные стрелковые батальоны) и четыре штурмовые группы (усиленные стрелковые роты). Что представлял собой штурмовой отряд? Он состоял из трех стрелковых рот (180 человек), пулеметной и минометной рот (еще 70 человек), а всего в нем насчитывалось 250 бойцов и офицеров. Из огневых средств помимо пулеметов отряд имел 21 орудие различных калибров (от 76 до 152 мм), около 60 минометов (калибры — от 82 до 160 мм), 9 танков и самоходно-артиллерийских установок{117}. В общей сложности это 90 артиллерийско-минометных стволов, или по одному стволу на, каждых двух стрелков. Внушительные цифры!

Насытить артиллерией боевые порядки пехоты и одновременно обеспечить ее продвижение огнем тяжелых батарей из глубины мы смогли за счет приданных нам артиллерийских средств. Армию усилили 5-м артиллерийским корпусом генерала Л. Н. Алексеева (две артиллерийские и одна гвардейская минометная дивизии) и рядом других частей и соединений. В результате на каждый километр участка прорыва армия имела по 230 стволов, причем более половины из них — тяжелые{118}.

Артиллерия особой мощности, предназначенная для борьбы с крепостными сооружениями, была представлена 245-м дивизионом подполковника С. С. Мальцева и 75-м дивизионом капитана П. С. Чубукова, в общей сложности десятью мортирами калибром 280 мм (6 орудий) и 211 мм (4 орудия). Последние являлись трофейными и по своим тактико-техническим характеристикам значительно уступали (по мощности снаряда, например, почти вдвое) отечественным 280-мм мортирам.

Мортирным дивизионам Мальцева и Чубукова была поставлена задача вывести из строя наиболее прочные оборонительные сооружения противника в нашей полосе — форты № 5 "Шарлоттенбург", № 5-а "Линдорф" и № 6 "Иудиттен"{118}. Они несколько отличались друг от друга по занимаемой площади, но прочие [329] боевые характеристики фортов имели много общего. Обычная форма такого сооружения — пятиугольник площадью 7 — 10 гектаров. Тремя этажами уходит он в землю; Стены и верхние перекрытия из кирпичной кладки 2 — 2,5-метровой толщины, усиленной еще метровым слоем бетона. А сверху форт накрывает земляная "подушка" 4-5 метров толщиной, густо поросшая деревьями и кустарником. Форт окружен высоким валом, бетонированные откосы которого спускаются в заполненный водой ров шириной от 15 до 30 м{120}.

В напольных стенках — множество амбразур для ведения ружейно-пулеметного огня и несколько орудийных капониров. Гарнизон форта — от 300 до 500 человек, артиллерийское вооружение — до 20 орудий и минометов, большая часть которых установлена во внутреннем дворе, на специально оборудованных площадках. Двор этот, открытый сверху, представлял собой настоящий лабиринт каменно-бетонных проулков, теснин и тупиков. И в каждой стене — бойницы, что позволяло гарнизону вести упорный бой даже после прорыва наступающей стороны на территорию форта.

В последние годы фашисты усилили крепостную оборону постройкой пулеметных дотов между фортами, а кроме того, соединили их громадным противотанковым рвом, который пересекал весь наш 5-километровый участок прорыва и тянулся за его пределы, опоясывая Кенигсберг.

Вместе с генералом Щегловым мы побывали на артиллерийских наблюдательных пунктах, убедились, что разрушить все" форты сразу будет трудно. И дело тут не только в мощном боевом покрытии этих сооружений.

С НП подполковника Мальцева форт № 5 — приземистый холм, поросший лесом, — просматривался хорошо, он находился вблизи переднего края, в 600 — 700 метрах от нас. Значит, и корректировка огня по форту облегчена.

Мы перешли на НП капитана Чубукова. Отсюда форт № 5-а, расположенный в глубине обороны противника, был виден уже хуже, а дальний форт № 6 вообще терялся в дымке, за садами и парками западного пригорода.

— Сначала разрушим форты номер пять и пять "а", — сказал Щеглов. — За форт номер шесть примемся, когда прорвем фронт и подойдем к Иудиттену. Иначе — пустая трата снарядов.

Но кроме этих фортов были в нашей полосе и другие — в самом городе, близ центральной его части. Старинной постройки, меньшие по объему, они прикрывали с севера военный центр [330] Кенигсберга — Августовские казармы, управление военного округа и комендатуру крепости. Пока что эти укрепления находились слишком далеко от наших наблюдательных пунктов, и визуальная корректировка стрельбы по ним также исключалась.

Поездка по наблюдательным пунктам заставила нас призадуматься. Конечно, мортиры особой мощности дело свое сделают, однако уповать только на артиллерию мы не можем. Среди нас были участники советско-финского военного конфликта, они помнили, какого труда стоил прорыв линии Маннергейма, несмотря на интенсивный огонь по дотам из орудий большой и особой мощности. Тогда ликвидация крупных дотов зачастую зависела от умелых и решительных действий саперов.

Генерал Колмаков предложил заранее подготовить и включить в состав штурмовых отрядов особые группы саперов. Их задача — зарядами взрывчатки пробивать напольные стены и верхние покрытия фортов. Это предложение было принято.

Большую помощь должна была оказать нам 1-я воздушная армия. Согласно плану, нам предстояло на различных этапах штурма Кенигсберга взаимодействовать с тремя бомбардировочными, одной штурмовой и двумя истребительными авиационными дивизиями.

Время шло быстро. К утру 28 марта 43-я армия сдала свою полосу на Земланде и была выведена в резерв. Корпуса совершили марш к Кенигсбергу и уже на следующий день начали интенсивную подготовку к штурму. Занятия проводились на учебных полях, оборудованных так, чтобы они детально имитировали укрепления противника на участке прорыва. Даже объемный земляной макет форта № 5 был построен саперами.

31 марта армия частью сил (полк от каждой дивизии первого эшелона) вышла на передний край северо-западнее Кенигсберга, сменив здесь левофланговый корпус 39-й армии. Остальные наши части продолжали готовиться к штурму в тылу на учебных полях.

По инициативе политработников в дивизиях были отобраны бойцы и офицеры, имевшие опыт уличных боев в крупных городах — в Сталинграде, Севастополе, Витебске, опыт штурма долговременных укреплений. Особенно много таких воинов оказалось в 263-й Сивашской и 33-й гвардейской Севастопольской стрелковых дивизиях. Состоялись сборы по обмену боевым опытом, ветераны передавали свои навыки молодежи.

Член Военного совета Сергей Иванович Шабалов, возвратившись из 33-й гвардейской Севастопольской дивизии, рассказал об интересном эпизоде. Беседовал он с бойцами о предстоящем штурме, упомянул фашистского гауляйтера Кенигсберга Вагнера. [331] Этот Вагнер, обращаясь к своим солдатам переднего края по радио, через громкоговорители, заявил, что русские, опираясь на слабые сухопутные укрепления Севастополя, защищали город 250 дней, что солдаты фюрера обязаны столько же про- держаться на мощных укреплениях Кенигсберга.

— Что ответим Вагнеру? — спросил Шабалов окруживших его бойцов и сержантов.

— Обыкновенно ответим, — сказал один из них. — Мерки у нас с фашистом разные. Защищали мы Севастополь двести пятьдесят дней, а освободили за четыре.

— Как? — спросил меня Сергей Иванович. — Годится для радиопропаганды?

— Даже очень.

В тот же вечер лаконичный, полный достоинства ответ советского солдата передавался радиоустановками переднего края на немецком языке. Об этом опять же позаботились политработники.

Штурм крепости был назначен на 5 апреля, а с 1 апреля начиналась четырехдневная артподготовка. Главную роль в ней играли орудия большой и особой мощности. За этот срок им предстояло разрушить форты, доты и прочие долговременные сооружения. Однако длительный обложной дождь, хлынувший под утро 1 апреля, вынудил командование перенести начало артподготовки на целые сутки. Соответственно перенесен был и день пехотной атаки — на 6 апреля.

Весь день 2 апреля гаубицы, пушки-гаубицы и тяжелые минометы вели огневую разведку целей. Прежде чем начать разрушение фортов, дотов, железобетонных убежищ, надо было снять с них многометровое прикрытие, а в ряде случаев, когда разведданные вызывали сомнение, убедиться, что под этими холмами и рощами действительно скрыты долговременные оборонительные сооружения.

Артиллерийский огонь постепенно снимал с целей земляную "подушку". Разрывы с характерным серым дымом подтверждали, что снаряды рвались на бетонном покрытии, красный дым обозначал разрыв на кирпичной кладке.

Когда вскрытие целей было закончено (не подтвердилась только одна, оказавшаяся земляным бугром), вступили в дело орудия большой и особой мощности. Выявленные огневой разведкой доты, железобетонные убежища и дзоты вскоре же, после 2 — 6 прямых попаданий, были разрушены. Однако обстрел фортов должного эффекта не дал. Огонь 280-мм и 211-мм мортир был очень метким, форты № 5 "Шарлоттенбург" и № 5-а "Линдорф" получили по девяносто прямых попаданий каждый, [332] но, как зафиксировано в документах, "разрушены лишь частично"{121}. Явные пробоины и проломы были единичными.

Обстрел еще продолжался, когда войска армии полностью вышли на передовую и заняли исходные позиции для наступления: на правом фланге — 90-й корпус генерала Э. Ж. Седулина, в центре — 13-й гвардейский корпус генерала А. И. Лопатина, на левом фланге — 54-й корпус генерала А. С. Ксенофонтова.

Во второй половине дня 5 апреля мы провели разведку боем. После короткого артналета несколько стрелковых рот атаковали противника, преодолели противотанковый ров и ворвались в первую траншею, овладев ею на отдельных участках.

И наш артналет, и ответный огонь противника, и траншейный бой с его ружейно-пулеметной трескотней заглушались канонадой артиллерии особой мощности. Кончался четвертый и последний день артиллерийской подготовки.

К вечеру, когда канонада стала смолкать, новый тяжелый и ровный звук повис над полем боя. Это шли на Кенигсберг бомбардировщики авиации дальнего действия. Они с воздуха атаковали кенигсбергский морской порт, железнодорожный узел, куда сходились семь дорог, и другие важные объекты.

Бомбежка продолжалась всю ночь. С горы Фухсберг мы видели пламя громадных пожаров. На берегах реки Прегель, в районе военной гавани, судоверфи и расположенных поблизости военных заводов — порохового, химического, ремонтно-артиллерийского — гремели колоссальной силы взрывы.

Перед рассветом к нам на командный пункт, в старинный помещичий дом, прибыли Маршал Советского Союза А. М. Василевский и генерал армии И. Х. Баграмян. Войска ждали сигнала о начале атаки.

В девять утра далеко за Кенигсбергом, на юге, заговорила артиллерия. Это перешла в наступление 11-я гвардейская армия генерала К. Н. Галицкого. Вскоре открыла огонь и артиллерия нашей армии — более 1100 стволов.

В полдень поднялась в атаку пехота. Сразу же обозначился успех. Стрелки полностью овладели первой, а затем и второй траншеями. Особенно сильно пошел 54-й корпус генерала А. С. Ксенофонтова. В 13.00 Александр Сергеевич доложил:

— Штурмовой отряд капитана Токмакова в тылу форта номер пять. Форт блокирован, гарнизон загнан внутрь...

Героем этого эпизода стал комсомолец младший лейтенант Мирза Джабиев. Накануне штурма на митинге 806-го полка Джабиев сказал, что комсомольская организация роты поручила ему водрузить красный флаг над фортом "Шарлоттенбург" [333] и что он с честью выполнит это поручение. Днем раньше Джабиев отличился в разведке боем. Рота, в которой он был командиром взвода, захватила плацдарм за противотанковым рвом, и саперы навели мост, необходимый для предстоящего наступления. А теперь в разгар атаки взвод Джабиева прорвался через тыловые ворота на территорию форта и укрепил над ним советский флаг.

Противник был блокирован во внутренних помещениях форта, но не сдавался. Тогда командир 806-го полка подполковник Хохлов принял единственно правильное решение: для блокировки форта оставил небольшую группу саперов, а штурмовой отряд Токмакова выдвинул к предместью Шарлоттенбурга. Отряд этот, тесно взаимодействуя со штурмовым отрядом старшего лейтенанта Ныркова из 801-го полка, ворвался в Шарлоттенбург. Очищая квартал за кварталом, части 235-й дивизии быстро продвигались к окраинам Кенигсберга.

На нашем КП почти непрерывно звонили телефоны. Выслушав очередной доклад командира корпуса, я положил трубку, обернулся к генералу армии Баграмяну, как вдруг где-то рядом начали рваться снаряды и меня отбросило в угол. Протираю запорошенные пылью глаза, встаю на ноги. Иван Христофорович платком вытирает лицо, платок в крови.

— Ранены?

— Ерунда! — ответил он. — Стекло. Порезало осколками.

В помещение вошел маршал А. М. Василевский. Перед этим он выезжал на передний край и, возвращаясь, наблюдал картину вражеского артобстрела. Александр Михайлович упрекнул меня. И было за что. Поблизости от КП стояли легковые машины — они-то и демаскировали нас.

Генерал Щеглов еще в ходе обстрела связался с контрбатарейной группой, наши артиллеристы накрыли вражеские огневые позиции, и второго залпа по армейскому КП не последовало.

Замечу кстати, что за первые часы боя артналет противника был единственным во всей полосе. Взятый вскоре в плен офицер 1548-го немецкого артполка объяснил молчание артиллерии Кенигсберга большими потерями и дезорганизацией управления.

К исходу дня 235-я дивизия генерала Луцкевича полностью очистила Шарлоттенбург. 263-я дивизия генерала Черепанова овладела пригородным поселком Клайн Ратсхоф. Так же успешно наступали в центре армейской полосы дивизии 13-го гвардейского корпуса генерала Лопатина. Оставив в своем тылу блокированный форт "Линдорф", гвардейцы через пригород Вальдгартен приближались к северо-западным окраинам Кенигсберга.

Труднее было на правом фланге. Штурмовые отряды корпуса [334] Седулина и соседние части 39-й армии, нацеленные на коридор Кенигсберг — Фишхаузен, продвигались медленно. 5-я немецкая танковая и другие дивизии земландской группировки предпринимали частые и ожесточенные контратаки, пытаясь воспрепятствовать полному окружению Кенигсберга.

Мы не были удовлетворены итогами первого дня штурма. Задача, поставленная командованием фронта, оказалась выполненной не полностью — особенно на правом фланге, в полосе 90-го корпуса. Правда, фашистское командование Кенигсбергского укрепрайона расценило эти итоги иначе. "В первый день штурма, — говорилось в одном из документов, — русские ворвались в город в районе Шарлоттенбурга. Это было наиболее опасное вклинение. К Шарлоттенбургу были переброшены два полка пехоты из 367-й и 69-й пехотных дивизий, снятые с южного сектора обороны. Контрудар этих полков не дал результата, русские продолжали наступление"{122}.

Для локализации прорыва вражеское командование было вынуждено перебросить в район Шарлоттенбурга значительные силы пехоты из южных пригородов, чем, естественно, ослабило свою оборону в полосе наступления 11-й гвардейской армии.

В ночь на 7 апреля штурмовой отряд 87-й гвардейской дивизии атаковал блокированный форт "Линдорф". Его гарнизон оказал сопротивление. Тогда командир дивизии генерал Тымчик приказал выдвинуть вперед тяжелые самоходно-артиллерийские установки. Их 122-мм пушки, ведя огонь прямой наводкой по амбразурам, подавили сопротивление. Остатки гарнизона — около 200 человек — капитулировали.

Значительно дольше продержался форт "Шарлоттенбург". Даже 280-мм орудие особой мощности, бившее по нему прямой наводкой, не смогло проломить каменно-бетонную стену. Однако разрывы 200-килограммовых снарядов загнали гарнизон под землю, в нижний этаж, чем воспользовались наши саперы. Перебравшись через ров, взвод лейтенанта И. П. Сидорова заложил несколько тонн взрывчатки под стены и на верхнее боевое покрытие форта. Фугасы были взорваны, образовалось пять крупных проломов, куда и ворвался штурмовой отряд во главе со старшим лейтенантом P. P. Бабушкиным (550-й полк 126-й стрелковой дивизии). В рукопашном бою бойцы истребили более двухсот гитлеровцев, около сотни захватили в плен.

Второй день штурма — 7 апреля — прошел в чрезвычайно напряженной борьбе. Наше продвижение в глубь городских кварталов измерялось порой сотнями метров. Командиры [335] корпусов докладывали о сильном сопротивлении противника. Чтобы выяснить причины медленного продвижения войск, все ведущие специалисты управления армии выехали в части. Вернулись они к вечеру. Я позволю себе очень кратко пересказать их мысли и впечатления.

Доклад полковника Турангаева:

— Разграничительные линии между штурмовыми отрядами и группами не совпадают с направлением улиц. Это затрудняет ориентировку. Стрелки вынуждены наступать как бы поперек естественных городских трасс, через дворы. Артиллерия и танки отстают, взаимодействие нарушается.

Доклад полковника Шиошвили:

— Штурмовые отряды слабо ведут разведку. Артиллерия двести тридцать пятой дивизии била по группе домов, посчитав их за опорный пункт, а там была только пара пулеметов. Основные же силы фашистов укрепились в траншее перед домами. Отсюда и неудача нашей пехотной атаки.

Доклад генерала Колмакова:

— Командиры некоторых штурмовых отрядов неправильно используют саперные подразделения. Они распределяют саперов по стрелковым ротам и даже взводам, по два-три человека. Такой малочисленной группе трудно подорвать крупный объект. А пока саперов снова группируют, теряется много времени.

Доклад генерала Щеглова:

— Надо изменить метод стрельбы прямой наводкой по опорным пунктам в прочных каменных домах. Первые выстрелы делать по чердакам и верхним этажам, где прячутся наблюдатели противника и командный состав, управляющий боем. Важно лишить опорный пункт этих "глаз", а затем последовательно переносить огонь сверху вниз, до полуподвальных и подвальных этажей.

Вечером на КП армии состоялось короткое совещание. Командиры корпусов получили соответствующие указания по ведению разведки, применению артиллерии, танков, Пулеметов, действию саперов. Разграничительные линии были изменены так, чтобы штурмовые отряды и группы могли наступать вдоль улиц. Это, разумеется, не означало отказа от обходов и охватов. Наоборот, ставя очередную боевую задачу командирам корпусов, я подчеркнул, что они должны требовать от подчиненных максимальной маневренности, смелых бросков, выхода в тыл того или иного опорного пункта.

Для наращивания силы штурма мы ввели в бой дивизии, находившиеся во вторых эшелонах. Это было заранее спланировано, однако обстановка, сложившаяся к исходу дня 7 апреля, [336] заставила нас внести в план существенные коррективы. Наш 90-й корпус, наступавший вместе с 39-й армией на коридор Фишхаузен — Кенигсберг, продвигался медленно. Это сказалось и на центре боевых порядков. 13-й гвардейский корпус, пробившийся уже в глубь городских кварталов, оказался с открытым правым флангом. Поэтому и второй эшелон корпуса — 24-ю гвардейскую дивизию — пришлось выдвинуть не в гордские кварталы, как было запланировано, а правее, к Иудиттену, где 90-й корпус отбивал ожесточенные контратаки 5-й немецкой танковой дивизии.

Напряженные бои на правом фланге оказали заметное влияние на штурм крепости в целом. И если нам вместе с войсками 39-й армии удалось в конце концов сломить здесь сопротивление фашистов и полностью окружить Кенигсберг, то ключи к этому следует искать в правильном планировании операции, в умении наших высших штабов предвидеть возможные осложнения. Небывало плотная группировка войск 43-й армии, созданная нашим командованием северо-западнее Кенигсберга, позволила не только "закупорить" гарнизон крепости, перекрыть его единственную сухопутную коммуникацию, но и отбросить рвущиеся к городу с Земланда немецко-фашистские дивизии.

День 8 апреля стал переломным в ходе всего штурма. Войска 43, 50 и 11-й гвардейской армий концентрическими ударами рассекли оборону противника и отбросили его в центральную часть города.

Стремительно наступали штурмовые группы и отряды 54-го стрелкового корпуса. Батальон майора Н. И. Мамонтова (366-й полк 126-й стрелковой дивизии) продвигался по Хагенштрассе. Фашисты вели сильный огонь из углового дома. Подступы к дому минированы, стоит он особняком, местность открытая. Но Николай Иванович Мамонтов недаром слыл в дивизии офицером с гибким тактическим мышлением. Он отлично использовал все приданные ему подразделения — артиллеристов, саперов, химиков, самоходчиков. Выдвинул на прямую наводку легкие пушки, они ударили по верхнему этажу, тяжелые самоходные установки — по нижнему. Подразделение химзащиты поставило дымовую завесу, под ее прикрытием саперный взвод лейтенанта В. Ф. Лапшина обезвредил минное поле. Лапшин дал сигнал, артиллерия прекратила огонь. Саперы броском вышли к дому, заложили под его стены фугасы. От взрыва дом рухнул, оставшиеся в живых гитлеровцы выскакивали на улицу, прямо в руки наших стрелков. Атаковать опорный пункт даже не понадобилось.

Комбинированным же ударом батальон Мамонтова овладел [337] мощным опорным пунктом уже в центре города, близ зоопарка. Фашисты попытались организовать контратаку. Три танка и две самоходки, сопровождаемые сотней автоматчиков, неожиданно появились на Гинденбургштрассе. Но пулеметчик сержант А. Л. Сучков метким огнем отсек и заставил залечь вражескую пехоту, а противотанковая артиллерия, подбив одну самоходку, принудила отойти другие машины. За день боя батальон Мамонтова продвинулся более чем на два километра, овладел десятком кварталов, захватил до 400 пленных.

Правее наступали штурмовые отряды 263-й дивизии генерала Черепанова. Противник, укрепившись по каналу Ланд-Грабен, остановил продвижение дивизии. В этот напряженный момент опять отличились саперы. Отделение старшего сержанта М. А. Булатова под вражеским огнем разминировало мост через канал. Командир 993-го полка подполковник Ермаков посадил на приданные ему самоходки небольшой десант, приказал: "Через мост — на Крауз-аллее! Чем дальше пробьетесь, тем лучше".

Самоходки с десантом прорвались в городской район Амалиенау. Этот прорыв в глубину обороны противника подорвал его сопротивление на канале Ланд-Грабен. Вслед за самоходками вперед продвинулись батальоны 993-го полка, затем тем же путем повел 995-й полк подполковник Х. М. Амбарян. Его полк обошел, окружил, прижал фашистов к каналу. У врага возникла паника, гитлеровцы сотнями сдавались в плен.

Произошел и один курьезный случай. Пленных надо было немедленно вывести из зоны огня, а в штурмовых отрядах каждый человек был на счету. Комбат старший лейтенант Пашков смог выделить для этой цели только двух автоматчиков. Построили они пленных, повели. Из дома, что неподалеку, ударил по колонне фашистский пулемет — пленные кинулись в развалины, залегли. Пришлось автоматчикам снова их собирать. Обстрелы повторялись несколько раз. Наши бойцы опасались, что пленные разбегутся. Но чем ближе подходила колонна к тылу полка, тем длиннее она становилась. В начале пути было человек 200, теперь их оказалось более 500. По дороге к колонне то и дело присоединялись группы солдат, которые прятались в подвалах и дворах Крауз-аллее. В тот день сдача немцев в плен стала массовой по всей полосе нашей армии.

13-й гвардейский корпус, наступавший в центре наших боевых порядков, имел задачу прорваться через городские районы Амалиенау, Ратсхоф, Лавскен и к исходу дня выйти к северному берегу реки Прегель, где соединиться с войсками 11 — и гвардейской армии. Эту задачу генерал Лопатин выполнил досрочно. 87, 33 и 24-я гвардейские дивизии опрокинули противостоящие [338] части фашистов и, захватив тысячи пленных, вскоре после полудня вышли к реке в районе вагоноремонтных мастерских, газового завода и электростанции.

Лопатин доложил:

— Восемьдесят четвертый гвардейский полк майора Тимошенко на Прегеле. С южного берега к нам идут лодки. Это части генерала Галицкого. Наша гвардия ружейным салютом приветствует гвардейцев одиннадцатой армии.

Так 8 апреля встретились на Прегеле воины 43-й и 11-й гвардейской армий. Окружение кенигсбергского гарнизона было завершено. Образовавшееся кольцо с запада и северо-запада сжимали корпуса Лопатина и Ксенофонтова, с северо-востока — 50-я армия генерала Ф. П. Озерова, с юга — гвардейцы генерала К. Н. Галицкого.

Успех 13-го гвардейского корпуса тотчас использовал командир 90-го корпуса генерал Седулин. Его штурмовые отряды овладели западным пригородом Кенигсберга Иудиттеном, а введенная в бой из второго эшелона 319-я дивизия прочно блокировала форт № 6. Одновременно другие дивизии корпуса — 26-я и 70-я — развертывались в западном направлении, образуя внешний фронт окружения Кенигсберга. Бои под Иудиттеном приняли исключительно ожесточенный характер. Фашистская группа войск "Земланд" стремилась прорваться через этот пригород к Кенигсбергу, пока фронт окружения не стал еще плотным. Танковые контратаки противника следовали одна за другой. И трудно пришлось бы нашей пехоте, если бы ее боевые порядки не укрепил 350-й гвардейский самоходно-артиллерийский полк. Этот полк, машины которого были вооружены мощными 152-мм пушками, сыграл большую роль в отражении контратак противника.

Напряженные бои, завязавшиеся под Иудиттеном, на внешнем фронте окружения, в конечном итоге повлекли за собой перестройку боевых порядков 43-й армии. Вечером 8 апреля я получил от командующего фронтом устное распоряжение. Суть его состояла в том, чтобы постепенно вывести главные силы армии из Кенигсберга и развернуть их западнее города с задачей отбросить земландскую группировку противника.

Очень своевременным оказалось это перенацеливание 43-й армии с внутреннего фронта окружения Кенигсберга на фронт внешний. Учтено было и реальное соотношение сил, и боевые возможности противника, и, наконец, те решения, которые мог он принять в сложившейся обстановке. Гарнизон крепости, оттесненный в центральную часть города, еще отчаянно сопротивлялся, но его боеспособность неуклонно падала. Только в течение [339] дня 8 апреля наша армия захватила около 10 тысяч пленных{123}. Вражеское командование, разумеется, понимало, что удержать Кенигсберг оно уже не в силах. Поэтому следовало ожидать попытки прорыва наиболее боеспособных частей гарнизона на запад, на воссоединение с армейской группой "Земланд". Направление этого прорыва могло быть одно — из центра Кенигсберга через Иудиттен и далее вдоль железной дороги на Фишхаузен, то есть через боевые порядки нашей армии.

Мы тотчас начали перегруппировку войск. В условиях, когда части связаны уличными боями, сделать это далеко не просто. 13-й гвардейский корпус получил приказ занять жесткую оборону на достигнутом рубеже — между центральной частью города и его западными районами. Одновременно 24-я гвардейская дивизия была выведена во второй эшелон корпуса и сосредоточилась в Лавскене, между внутренним и внешним фронтами окружения. И наконец, 90-й корпус, действовавший на внешнем фронте, должен был атаковать противника западнее Кенигсберга.

Перегруппировка войск армии, новые задачи, поставленные двум из трех ее корпусов (54-й корпус продолжал штурм центральной части города), позволили нам создать как бы тройной заслон на путях возможного прорыва кенигсбергского гарнизона и встречного удара группы "Земланд".

Ночь на 9 апреля показала всю основательность такого предположения. Кенигсбергский гарнизон предпринял две попытки прорваться из окружения. Одна группа с танками, бронетранспортерами и артиллерией нанесла удар из района городского кладбища и была истреблена в ночном бою частями 87-й гвардейской дивизии. Другая группа атаковала боевые порядки 24-й гвардейской дивизии севернее Лавскена, но также потерпела полное поражение. Среди убитых гитлеровцев оказались два генерала — командир 548-й пехотной дивизии Зидау и глава кенигсбергской полиции Шуберт.

В ту же ночь с внешнего фронта окружения в направлении на Иудиттен нанесла встречный удар вражеская группа войск "Земланд". Бой шел несколько часов. К утру 5-я танковая, 1-я и 28-я пехотные немецкие дивизии, понеся большие потери, были отброшены частями 90-го стрелкового корпуса.

Вместе с тем попытки генерала Седулина развить этот успех результата не принесли. И части корпуса, и введенная в бой из-за левого фланга 24-я гвардейская дивизия продвигались очень медленно. Фашистские танки и пехота, опиравшиеся на огневую систему фортов № 6 "Иудиттен" и № 7 "Гросс Хольштайн", оказывали сильное сопротивление. [340]

Этот последний, еще не захваченный нами участок внешнего обвода кенигсбергских укреплений играл большую роль в планах вражеского командования. Форты, расположенные по обеим сторонам коридора Кенигсберг — Фишхаузен, могли стать связующим звеном в дальнейших попытках кенигсбергского гарнизона прорваться из окружения на запад, на воссоединение с земландской группировкой.

Отсюда вытекала и задача 43-й армии: в кратчайший срок овладеть фортами, лишить противника этого тактически выгодного рубежа. С утра 9 апреля штурмовые отряды 319-й и 24-й гвардейской дивизий приступили к выполнению поставленной задачи. Она была решена быстро, помог опыт, приобретенный в ходе боев за форты № 5 и 5-а.

Мы изучили сильные и слабые стороны крепостных сооружений. Прежде всего бросался в глаза контраст между исключительно прочным, практически непробиваемым боевым покрытием форта и несовершенством его огневой системы. Низко расположенные амбразуры не позволяли контролировать огнем большие участки местности. По этой причине и свою артиллерию противник был вынужден выдвигать наверх, на открытый внутренний двор форта.

С учетом слабых сторон форта и проводился его штурм. Тяжелая наша артиллерия громила навесным огнем внутренний двор форта, уничтожала артиллерийские средства противника. Затем орудия, выдвинутые на прямую наводку, били по амбразурам, подавляя пулеметные точки. Стрелки и саперы броском преодолевали ров, врывались на территорию форта. С этого момента форт, по существу, превращался из боевого сооружения в убежище для своего гарнизона. Но саперы, применяя мощные заряды взрывчатки, "выкуривали" из глубинных этажей форта прятавшихся там фашистов.

Стрельба по амбразурам прямой наводкой лучше всего удавалась экипажам самоходно-артиллерийских установок. Укрытые броней, они подводили машины к форту на 100 — 150 метров и били по амбразурам почти в упор.

Четкое взаимодействие артиллеристов, самоходчиков, стрелков и саперов позволило нам в течение считанных часов овладеть фортами № 6 и 7, в то время как на штурм форта № 5-а пришлось затратить около суток, а форта № 5 — и того более.

Форт № 6 "Иудиттен" штурмовали отряды майоров Зенова и Николенко (319-я стрелковая дивизия). Сначала батарея орудий особой мощности обстреляла форт. Многопудовые снаряды мортир в каменную крошку стерли его внутренний двор вместе с огневыми позициями артиллерии. 21 орудие противника [341] было уничтожено. Затем самоходно-артиллерийские установки лейтенанта А. А. Космодемьянского ослепили огнем пулеметные амбразуры. Отряды Зенова и Николенко ворвались на территорию форта, и остатки его гарнизона — более 300 солдат и офицеров 548-й пехотной дивизии — капитулировали.

В том же ключе проходил и штурм форта № 7 "Гросс Хольштайн". Самоходные установки лейтенанта И. А. Латрушева, умело маневрируя, вели меткий огонь с близкой дистанции и заставили замолчать все пулеметные точки. Стрелки 84-го гвардейского полка майора Тимошенко почти без потерь овладели фортом, захватив более 250 пленных{124}.

Тем временем главные силы 13-го гвардейского корпуса, выведенные из города вслед за 24-й гвардейской дивизией, вышли на уровень частей 90-го корпуса и вместе с ним продолжали наступать от Иудиттена и Гросс Хольштайна на запад, к Модиттену (3,5 км западнее Кенигсберга).

В самом городе заканчивалась ликвидация окруженного гарнизона. Взаимодействуя с войсками 50-й и 11-й гвардейской армий, корпус Ксенофонтова вышел с севера к центру Кенигсберга, к пруду Обер-Тайх и окружавшим его фортам. А форты, которые прикрывали этот район с юга, были уже захвачены частями 11-й гвардейской армии. Гарнизон крепости, зажатый со всех сторон на пятачке центральных кварталов площадью не более трех квадратных километров, оказывал еще некоторое сопротивление. Однако первые же ночные атаки войск, в том числе 235-й дивизии генерала Луцкевича, полностью деморализовали фашистов.

Позвонил генерал Ксенофонтов:

— Сто двадцать шестая дивизия овладела центральным вокзалом, двести тридцать пятая вышла на Врангельштрассе. Гарнизон форта выкинул белый флаг. Пленных — тысячи три. Сдаются сами. Куда их девать до утра?

— Собирай на территорию форта. Как у соседей?

— Та же картина.

Уже и два часа пополуночи он позвонил опять:

— В штаб к Луцкевичу явились парламентеры. Некий подполковник Хейер. Уполномочен комендантом крепости вести переговоры о капитуляции. Отправить его к вам?

На этот счет мы уже получили от Военного совета фронта соответствующие указания. Еще накануне, 8 апреля, Маршал Советского Союза А. М. Василевский обратился к кенигсбергскому [342] гарнизону с предложением добровольно сложить оружие. Комендант крепости генерал Лаш это предложение отверг. А теперь, когда сопротивление фашистов сломлено, когда они полностью деморализованы и тысячи солдат, подняв вверх руки и выкрикивая "Гитлер — капут!", сдаются в плен, Лаш спохватился. Желает соблюсти "тон". Поздно!

Говорю Ксенофонтову:

— Какие там переговоры, Александр Сергеевич! Вручи парламентеру условия капитуляции и отправляй обратно...

Так он и сделал. Утром 10 апреля остатки кенигсбергского гарнизона сдались. Корпус Ксенофонтова принял 7 тысяч пленных в дополнение к тем 20 тысячам фашистских солдат и офицеров, которые были пленены частями 43-й армии в предшествовавшие четыре дня штурма.

Всего в Кенигсберге было пленено 92 тысячи солдат и офицеров, безвозвратные потери гарнизона (убитые и умершие от ран) составили около 40 тысяч человек. Для сравнения скажу, что безвозвратные потери 43-й армии, одной из трех армий, непосредственно штурмовавших Кенигсберг, не превышали 1100 человек. Столь же контрастными были и потери в технике. Например, орудий мы потеряли 17, минометов — 16, а захватили (опять-таки большей частью в бою) 530 орудий и минометов{125}. Цифры эти, помимо всего прочего, дают зримое представление о сравнительном уровне боевого мастерства советских войск и войск фашистской Германии на этом этапе войны.

К утру 10 апреля корпус Ксенофонтова был выведен из центра Кенигсберга в резерв армии и сосредоточился в западных предместьях города. Мы готовились к новому наступлению — к ликвидации армейской группы "Земланд"{126}.

Наша армия наносила удар вдоль южного берега Земландского полуострова, в общем направлении на Фишхаузен. Правее наступали 39, 5 и 2-я гвардейская армии, во втором эшелоне 3-го Белорусского фронта находилась 11-я гвардейская армия.

13 апреля после короткой, но мощной артподготовки войска двинулись вперед. Полоса нашей армии проходила по огромному лесному массиву. Лесной бой с его особенностями был нам не в новинку — почти всю войну провели мы в лесах северо-западного направления. Поэтому, несмотря на ожесточенное сопротивление гитлеровцев, дивизии продвигались в хорошем (для лесного боя) темпе. [343]

Лесной массив прорезает с востока на запад шоссейная дорога Кенигсберг — Фишхаузен. Единственный в этом лесу, в самом его центре, населенный пункт Фурбрудеркруг расположен как раз на этой дороге. Здесь 21-я немецкая пехотная дивизия попыталась задержать продвижение частей 90-го стрелкового корпуса. Созданный противником опорный пункт с сильной артиллерией как бы закупорил дорогу. Генерал Седулин ввел в бой 350-й гвардейский самоходный полк. Тяжелые машины с десантом стрелков с ходу протаранили вражескую оборону. Первым в Фурбрудеркруг ворвалась батарея лейтенанта А. А. Космодемьянского. Сам он раздавил машиной и расстрелял из 152-мм орудия четыре противотанковые пушки. Машина получила две пробоины, но продолжала двигаться вперед, пробивая дорогу пехоте. Только третье прямое попадание вывело ее из строя.

Так, сражаясь до последнего вздоха, погиб один из лучших офицеров гвардейского полка лейтенант Александр Анатольевич Космодемьянский. Это была уже вторая безвозвратная потеря семьи Космодемьянских: в начале войны погибла, свершив подвиг во имя Родины, Зоя, на исходе войны — ее брат Александр. Оба посмертно были удостоены звания Героя Советского Союза.

Овладев лесным массивом, наша армия продолжила наступление. Так же успешно продвигались 39-я и другие армии. Сметая остатки фашистских дивизий, советские войска приближались к юго-западной оконечности Земландского полуострова, к Фишхаузену, крупному порту и военно-морской базе Пиллау. Командиры корпусов докладывали о богатых трофеях, о тысячах пленных.

16 апреля, вечером, мы ликвидировали крупную группировку фашистов юго-восточнее Фишхаузена, захватив более 10 тысяч пленных, в том числе штаб 28-й немецкой пехотной дивизии{127}. А два часа спустя 126-я стрелковая дивизия полковника Ф. А. Сафронова стремительно ворвалась в город Фишхаузен (ныне Приморск) и вместе с частями 39-й армии овладела им.

Я тут же связался с командиром дивизии, поблагодарил Федора Андреевича Сафронова за отличное выполнение боевой задачи. Это был достойный человек и прекрасный офицер. Юным крестьянским пареньком добровольцем пришел он в Красную Армию в 1918 году и прошел в ее рядах славный боевой путь. Под стать комдиву была и 126-я Горловская дважды Краснознаменная, ордена Суворова стрелковая дивизия. Примечательно, [344] что эта дивизия начинала Великую Отечественную войну на границе с Восточной Пруссией, на Немане. Здесь она вела тяжелые бои, затем оборонялась под Шяуляем, на Западной Двине, под Полоцком. В августе сорок первого выбила фашистов из Великих Лук. Четырежды попадала в окружение и прорывалась из него. Потом — Сталинград, Донбасс, Севастополь, освобождение Белоруссии и Литвы, взятие Тильзита и Кенигсберга. И вот ее воины стоят на берегу залива Фришес-Хафф.

Море, солнце, весенний ветер. Бредут многотысячные колонны пленных. Длинный пляж завален вражеской техникой и оружием. Сгрудились сотни автомашин, торчит лес пушечных стволов. Богатые трофеи! И хотя под Пиллау еще гремит канонада, бойцы говорят уже о скором окончании войны, о доме.

17 апреля армию вывели из первого эшелона. Несколько дней спустя у нас состоялся большой праздник. Чествовали военнослужащих, отличившихся в Кенигсбергской операции и во время разгрома земландской группировки. Тысячи воинов были удостоены правительственных наград. 67 человек получили звание Героя Советского Союза. Причем в 126-й дивизии полковника Сафронова это высокое звание заслужили 21 солдат, сержант и офицер. Героями Советского Союза стали командиры корпусов Александр Сергеевич Ксенофонтов и Антон Иванович Лопатин, мне была вручена вторая медаль "Золотая звезда".

Более недели 43-я армия находилась в резерве 3-го Белорусского фронта. Война шла к концу, советские армии стремительно продвигались в глубину Германии, бои в Берлине шли уже за центральные кварталы. Мы со дня на день ждали известий о падении столицы фашистского рейха. Казалось, что нам вряд ли придется участвовать в боевых действиях. Но — пришлось!

25 апреля армия получила приказ "совершить марш в район Мариенбурга (30 км юго-западнее города Эльбинг), где войти в состав войск 2-го Белорусского фронта". Одновременно поставлена была и боевая задача: "Уничтожить группировку противника западнее и юго-восточнее города Данциг"{128}.

Что же представляла собой эта группировка? Как она возникла? В ходе зимнего наступления советские войска, прорвавшись от рубежа Вислы к Одеру, одновременно отбросили на север, в Восточную Померанию, фашистскую группу армий "Висла". Разгром ее потребовал значительного времени и усилий. К концу марта войска 2-го Белорусского фронта и правого крыла 1-го Белорусского фронта разгромили группу армий "Висла" и на [345] широком фронте вышли к побережью Балтийского моря от устья Одера на западе до Гдыни и Данцига (Гданьска) на востоке. Однако 2-я немецкая армия, отходившая в северо-восточном направлении, сумела удержаться на приморских плацдармах в районе Данцига и Гдыни. Теперь она оказалась в глубоком тылу 2-го Белорусского фронта, участвующего в Берлинской операции. Естественно, что ликвидация данцигской группировки противника являлась важной задачей, о чем пишет в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза Г. К. Жуков{129}. Этими обстоятельствами и была вызвана переброска 43-й армии из-под Кенигсберга к Данцигу и Гдыне.

Армия, получив приказ, в тот же день начала марш. Пройдя около 170 км по дорогам Восточной Пруссии, вдоль берега залива Фришес-Хафф, мы в первых числах мая сосредоточились в назначенном районе, а затем сменили на переднем крае оборонявшиеся здесь части — 153-й укрепрайон и 5-ю мотострелковую бригаду.

С КП армии, из города Мариенбурга, я связался по ВЧ с командным пунктом 2-го Белорусского фронта. Признаюсь, волновался, ожидая, когда возьмет трубку Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. Вспомнилась битва за Москву, Озерна, Истра, город Дедовск, родная дальневосточная дивизия. Где-то она теперь? Но вот — знакомый голос:

— Слушаю!

— Товарищ маршал, войска сорок третьей армии сосредоточились в исходных районах...

— А, это ты, сибиряк? Опять — ко мне?

Он сказал это так, будто расстались мы не три с лишним года назад, а только вчера. И волнение мое как рукой сняло. Ничего не забыл Константин Константинович, ни в чем не изменил себе.

— Беспокоит меня этот фон Заукен, — продолжал маршал, — заставляет оглядываться на тылы. Ну, я рад, что ты пришел. Прижми его хорошенько, чтоб не пикнул.

— Прижмем, товарищ командующий...

Генерал фон Заукен возглавлял 2-ю немецкую армию. По данным, которыми мы располагали, прибыв под Данциг, эта армия имела четыре пехотные и одну танковую дивизии, а также ряд отдельных полков и батальонов. Общая численность армии оценивалась в 20 — 25 тысяч солдат и офицеров{130}, что примерно равнялось численности нашей 43-й армии (26 тысяч человек).

Отмечу заранее, что сведения о противнике, его боевом и [346] численном составе оказались преуменьшенными. В действительности враг превосходил нас многократно и в живой силе, и в технике. Это было тем более опасно, что мы, готовясь к наступлению, не получили никакого усиления ни в артиллерии, ни в танках.

6 мая я доложил командующему фронтом план наступления, он его одобрил, заметив при этом, что капитуляция всех вооруженных сил гитлеровской Германии — вопрос нескольких

дней.

— Но, — добавил он, — будь готов к тому, чтобы заставить Заукена капитулировать силой оружия. Такой оборот событий не исключен.

8 мая в Берлине был подписан акт о безоговорочной капитуляции немецко-фашистских вооруженных сил. Нам сообщили об этом по радио, весть мгновенно разнеслась по частям, и небо над Балтикой озарилось вспышками тысяч выстрелов. Великой Победе салютовали все, кто носил оружие. Передний край противника безмолвствовал. 9 мая с утра оттуда потянулись в наш тыл колонны капитулировавшей 2-й немецкой армии. Мы приняли тысяч семьдесят пленных, а потоку, казалось, не было конца.

Когда я доложил об этом маршалу К. К. Рокоссовскому, он удивился:

— Семьдесят тысяч? Это точно?

10 мая прием пленных был закончен. Их оказалось более 140 тысяч человек, в том числе 12 генералов. Среди них — командующий армией Заукен.

После очередного моего доклада Константин Константинович заметил:

— Представляешь, какого шума могла бы наделать эта армия, если бы не сидела она под Данцигом сложа руки?!

Действительно, пассивность попавших в изоляцию немецко-фашистских войск в последние месяцы войны была весьма наглядной. К примеру, та же группа армий "Север", блокированная в Прибалтике, на Курземском полуострове, небольшими силами советских войск. Она ведь тоже просидела на пятачке до конца войны, даже не попытавшись предпринять какие-то активные действия. Разумеется, эта пассивность не пришла к противнику сама по себе, она явилась следствием жесточайших поражений, морального надлома, неверия в свои силы.

Генерал-полковник фон Заукен, очень пожилой, сухощавый человек с традиционным моноклем в глазу, старался держаться независимо. Но по движениям рук, по тому, как вынул он монокль, [347] протер его носовым платком и опять вставил на место, заметно было с трудом сдерживаемое волнение.

— На что вы рассчитывали, господин генерал, удерживая плацдармы под Гдыней и Данцигом? — спросил я его.

— Ради бога, не спрашивайте меня об этом, — ответил он. — Я солдат, я...

— А все-таки? Вы знали соотношение сил? Почему вы сидели, как мыши в норе, имея против каждого нашего солдата пятерых своих? Плохая разведка?

— Все плохо! — ответил он. — Это конец. Нет больше великой Германии. Нет! Немецкая нация сказала свое последнее слово.

— Ну, это уж слишком, — сказал я. — Вы и подобные вам никак не олицетворяют Германию. Ваше поражение обернется победой немецкого народа. Так считаем мы, коммунисты.

— Да, да, я знаю! Мне говорили, ваша армия брала Кенигсберг?

— Брала.

— Блестящая операция, — признал пленный генерал. — Провели по-суворовски. Помните: пуля — дура, штык — молодец?

— Помню. Кстати, Суворов брал и Берлин. И говорил: русские прусских всегда бивали. Помните?

Заукен выронил монокль и опять долго с ним возился. Потом спросил:

— А Фишхаузен?

— Что Фишхаузен?

— Он цел, этот город?

— Не очень. Там шли жестокие бои.

— Бог мой! — воскликнул он и заплакал. Это было странно. Впервые в жизни я видел плачущего генерала. В чем дело?

— Вы не поймете меня, — пояснил он. — Фишхаузен — моя родина. Там жили мои деды и прадеды. Родовое поместье, парк, каскад прудов. Жизнь и обычаи, сложившиеся веками. Все было и ничего нет. Я исконный пруссак, я дворянин. Разве вы можете это понять?

— Нет, — сказал я, — не могу. Я крестьянский сын и коммунист. Меня приучили трудиться, приучили уважать честный труд, уважать людей труда независимо от их национальной принадлежности. Мне не понять, почему вы, вторгнувшись к нам, испепеляли целые города не моргнув глазом, а теперь, когда война пришла к вам в дом, плачете? Где логика?

— Ах, какая тут логика, — ответил он. — Вы молоды, а уже генерал-полковник, у вас все впереди. А я стар, у меня все в прошлом.

Он был очень расстроен, этот сентиментальный барон, твердил [348] про старинный дом, про стены, увитые плющом, и зимние вечера у камина. А я слушал и мысленно представлял, что было бы со мной, попадись я в его руки в сорок первом...

У меня имелось к нему несколько деловых вопросов, но я решил отложить этот разговор и пригласил Заукена к столу. Однако и рюмка водки не встряхнула прусского барона. Он еще больше раскис, и говорить с ним стало не о чем.

А я думал уже о будущем. Война с гитлеровской Германией закончилась нашей полной победой, и жизнь продолжалась уже под мирным небом. Советским людям под руководством ленинской партии предстояло восстанавливать народное хозяйство, разрушенное войной, осуществлять грандиозные планы коммунистического строительства, обеспечивающие новый взлет экономики и культуры страны.

В те дни мы обобщали опыт боевых действий. И я с особой теплотой вспоминал своих однополчан, героев-гвардейцев — и тех, кто мужественно, не щадя своей жизни, отстаивал Москву, и тех, кто проявил великий наступательный порыв при освобождении родной земли. Сколько пройдено ими фронтовых дорог, сколько пролито крови и пота, сколько выиграно трудных сражений... Почти четыре года на переднем крае, почти четыре года в непрерывных боях. И вот она, наша победа!
* * *

В Москву, на Парад Победы, мы ехали через Кенигсберг. Воспользовавшись остановкой поезда, обошли улицы, посетили форты, казематы которых еще хранили запах пороха. Потом мне неоднократно случалось бывать в этом городе — ныне Калининграде. И каждый раз я шел на одну из площадей и подолгу стоял перед высоким гранитным обелиском, воздвигнутым в честь солдат Великой Отечественной войны.

На обелиске выбита надпись. Я знал ее наизусть, но читал снова и снова:
Вы прославили Советскую Родину,
И Родина будет славить вас вечно.
Отечество воспитало вас героями,
И геройски бились вы за Отечество.
Ваше мужество было беспримерным,
Ваша воля была непреклонной,
Ваша слава — бессмертна!

Вернуться в «Военная литература.»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость